Ольга Погодина-Кузмина

Учитель Дымов

Сергей Кузнецов
Учитель Дымов

Другие книги автора

ЗАЧЕМ ОН МОРГАЕТ, НА ЧТО НАМЕКАЕТ

Любите ли вы Людмилу Улицкую? А Дину Рубину любите ли вы? Да, я вижу, как ваши лица, дорогие читательницы, освещаются улыбкой.

И правильно любите, есть за что! Рубина и Улицкая дали нам образчик интеллектуальной прозы высокой пробы, с отсылками к Толстому, Платонову, Гроссману и Довлатову. В их книгах есть и мягкий юмор, и мудрая горчинка, и мощь философского обобщения, и залихватские приключения, и доля эротизма. Но, главное, все это с прицелом на женскую аудиторию, с перечнем узнаваемых вечных радостей и скорбей прекрасного пола.

Интеллектуальный женский роман – жанр весьма парадоксальный. Если авторы прошлых времен нередко искали путь к сердцу читателя, облекая крупные общественно-социальные идеи в развлекательную форму, то сегодня происходит ровно наоборот. Под видом мощной, обобщающей, исторической, общественно-социальной прозы в наивное сознание ловко проникает старый добрый бульварный сюжет со всеми его перипетиями.

И вот читатель (а точнее – читательница), убежденный, что приникает к источнику интеллектуальной мысли, перебирает чужие семейные сплетни, припоминая попутно свои, и проникается значимостью этого невинного и приятного занятия.

Само собой, для пущего эффекта в таком романе необходим масштабный исторический фон. Как нельзя лучше подходит эпоха сталинских репрессий с ее атмосферой тревоги, трагическим разделением общества на жертв и палачей (положительные персонажи, понятно – жертвы, отрицательные – палачи). Война и хрущевская оттепель – явления неоднозначные, их лучше пустить по дальнему периметру повествования. А вот послеоттепелевый брежневский застой смотрится неплохо. Мучительство палачей принимает более скрытые, психологические формы, атмосфера приобретает неяркие, но перманентно депрессивные тона. Предполагается, что на фоне общегражданской депрессии частные судьбы заиграют особыми красками.

А судьбы эти в женских романах, как корабли, натыкаются всегда на одни и те же рифы. Это и тайная любовь, так и не оцененная по достоинству, и соперничество между «умной» и «красивой» с временной победой красавицы, но неизбежным итоговым выигрышем «умницы». Это и выбор между служебным долгом и запретным чувством, и роковая страсть, и, разумеется, священные тяготы материнства и детства, драматические сложности с зачатием, вынашиванием плода, кормлением, послеродовыми психозами и душевными травмами. Не даром сегодня так популярны сериалы про врачей, особенно про акушеров-гинекологов. Женщине хочется об этом поговорить, но не с мужчиной, а с подругой, или же с любимой книгой.

Еще одну такую книгу для вас, дорогие читательницы, преимущественно москвички, и сочинил Сергей Кузнецов.

Мне встречалось мнение, что исследователь поэтики Бродского и Пинчона, переводчик Ирвина Уэлша и Сьюзен Сонтаг, автор монументального и недооцененного «Калейдоскопа» и экзистенциального «Хоровода воды» подчинил свой новый роман читательско-издательским запросам из прагматических соображений или просто от обиды. Мол, не даете премий за экспериментальный труд, так вот получайте разлюбезную вам семейную сагу в изводе Улицкой и Рубиной. Но я никакого лукавства автора не ощутила.

Напротив, «Учитель Дымов» - книга на редкость серьезная, вдумчивая. На протяжении всех 400 с лишним страниц подробно рассказанной семейной истории мне не встретилось ни одной шутки, ни даже попытки как-то повеселить читателя. Автор установил для себя высокую планку с историческим размахом от событий от революции 17-ого до выступлений на Болотной в 2012 году, с намерением найти ответы чуть ли не на все «больные вопросы» русской интеллигенции.

Но каковы бы ни были намерения, из-под пера Сергея Кузнецова вышел образчик женской интеллектуальной прозы, и даже фрондерский финал, цитату из которого приведу ниже – лишь консервированная вишня на этом суховатом, диетическом, интеллигентном тортике, с которым весьма прилично прийти в гости к людям, что называется, «своего круга».

«Невозможно поверить, думает Андрей, я ведь когда-то жил в этом городе. Я помню его… помню те два десятилетия, которые Аня пропустила. Помню, как со дна голодного, веселого и страшного хаоса поднимались островки какой-то новой жизни, нам казалось — западной, цивилизованной жизни, все эти ночные клубы и рестораны, ярко освещенные магазины с мерцающей цифрой «24», первые супермаркеты с охранниками у входа… я помню, как кризис девяносто восьмого накатил разрушительным цунами, но когда волна отхлынула, мы увидели, что она всего лишь смыла безумие, драйв и ужас уходящего десятилетия, и тут уж кофейни стали открываться одна за другой, рестораторы летом выставляли столики на улицу, и пока офисные клерки, которых еще не называли планктоном, учили своих девушек разбираться в сортах кофе, богема, студенты и журналисты напивались в «Проекте О.Г.И.», где нам пел Шнур, которого тогда никто и представить не мог на газпромовских корпоративах. Но тут нефть рванула вверх, заработала лужковская машина уничтожения, девелоперы прошлись по городу, разрушая и властвуя, и вот уже в знакомом переулке ты обнаруживал хайтековский кусок какого-то сраного Лондона и поначалу даже не знал, восхищаться тем, что вот он, вожделенный цивилизованный мир, или ужасаться неуместности этого хрома, стекла, открытых террас, но потом-то, конечно, стало ясно — ужасаться, только ужасаться, потому что ты перестал узнавать свой город, где только невиданные десять лет назад иномарки стоят в нескончаемых пробках, жилье дорожает за год в полтора раза, а зарплаты опережают даже бешеный рост цен в элитных супермаркетах, открывающихся один за другим. Тут-то наконец ты и понял, что у каждого свой предел, одним — «Ваниль», «Дягилев» и «Симачев», а тебе — «Жан-Жак», «Квартира 44» и «Дети райка», и водка льется рекой, и кризис 2008 года кажется сущим пустяком, особенно по сравнению с тем, что было десять лет назад».

Это цитата. И в ней слова «цивилизованная» жизнь и «цивилизованный» мир выделены авторским курсивом. Зачем – не знаю. Но могу догадаться, что это вроде подмигивания вам, благодарные читательницы интеллектуальной женской прозы, преимущественно москвички.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу