Вероника Кунгурцева

Рецепты сотворения мира

Андрей Филимонов
Рецепты сотворения мира

Другие книги автора

Семейная хроника-трип

ПолкУ семейных летописей прибыло. Но «ура!» кричать не хочется, и тем более чепчики бросать, куда бы то ни было. Что с мухоморов начинается, то «Grateful Dead» и амфетамином заканчивается (понятно, что автор устроил такую закольцовку не случайно); в наличии еще разноцветные таблетки, которые достает по блату у заведующей аптекой бабушка персонажа, которого назовем Филимонов-штрих: ну, «рецепты» же... Хроники-рецепты разбиты на четыре части: женский рецепт, мужской, магический и советский, хотя лучше бы этот рецепт назвать – анти-советский, и добавка в виде музыкальной партии, исполненной в «царстве бесплатного мороженого» «Благодарными мертвецами»: АОХОМОХОА.

Сад расходящихся тропок на свалке чужих воспоминаний – вот что это такое. Как бы ни был стилистически изощрен текст (а он изощрен), какие бы изысканные метафоры ни предлагал публике автор – жонглер словами (а он предлагает, вот, например: «Млечный путь блестел по ночам, как обглоданный позвоночник бога», или: «Испуганные обыватели отсиживались в кинематографе – первом концлагере иллюзий», а вот еще: «Плуг вскрывал землю, как консервный нож»), неблагодарная пресыщенная публика устает от историй про то, как бабушка Галя выбрала в молодости летчика Диму, – и в результате отправилась в Томск, а могла бы стать женой известного (в будущем) поэта и жить в Москве, а то и вовсе: выйти за французского летчика – и рвануть с мужем в Париж; или про то, как семья дедушки Мити перебралась из Одессы в Киев, и что из этого вышло – с экскурсами в будущее выживших персонажей. Детские годы Филимонова-внука, до девяти примерно лет бывшего вундеркиндом (дважды подчеркнуто, вдруг публика забыла), также вшиты в семейную хронику, а еще разнообразные путешествия по странам и континентам его же во взрослые годы.

Но суть в том, что текст этот как будто откопали в районной библиотеке, в одном из толстых литературных журналов (ныне заплесневелых) тридцатилетней давности, правда, повести в тех журналах были композиционно гораздо лучше выстроены, и сюжет в них имелся. Но да, в то время было принято изъясняться именно так, это считалось особым шиком: «Выступление у театральной вешалки после «Лебединого озера» в тридцать девятом году закончилось для него очень печально. (…) Те трое, хотели взять шинели без очереди. (…) Дяде дали под дых, заломили руки…»; «В тот вечер Молотов и Риббентроп готовились к зачатию нового орднунга. Мировую войну можно делать только без любви» и дальше встык: «Ангел истории с широко открытыми от ужаса глазами наблюдал тайное венчание Молотова и Риббентропа». Можно долго продолжать: «Ударник и стукач были героями нашего времени»; «Но я никого не осуждаю. Попробуйте сами родиться при Ленине, выжить при Сталине и состариться под мычание Ильича-2»; «…идет вниз босиком, боясь настучать на себя каблучками бдительным соседям»; «Воробьи чирикали патриотично»; «Так надо, ответили мудрые внеклассовые грибы». Ну, надо так надо: нам татарам все равна, что колым, что Колыма, – но, сколько же можно?! (Пусть, согласно тексту, «“сколько“ – это мужской вопрос»). Дай ответ. Русь не дает ответа, зато радио «Свобода» дает всё те же ответы, что и тридцать лет назад.

Миазмы перестройки и гласности, тлетворный дух её литературы с политическим уханьем, – каким-то образом проникли в семейные хроники современного автора. Да и словесные игры до добра не доводят – случаются перехлесты, на грани (или уже за гранью): «Как бы шалости Зефира не устроили кошмара на улице Вязников»; «Моя бабушка была лектором общества «Знание». Я бы даже сказал, Ганнибалом Лектором»; «в церквях распальцовка никониан и староверов». Или вот о романе «Мать» Горького: «Ниловна – завод материнского счастья. Павел оплодотворяет её революционными лозунгами. (…) Любовь матери и сына – это гармония темного прошлого и светлого будущего», а вот о поэте, женихе Гали: «В басне «Как Вася Теркин “умыл“ белофиннов» описан подвиг снайпера, из засады расстрелявшего врагов, которые беспечно умывались в лесу». Вообще автор относится к классике, скажем так, продуктивно, – вот о Достоевском, которого бабушка Галина не любила: «Критикуя его корявую мизантропию, она заодно пихала в меня обед, гигантскую порцию бигуса со свининой и черносливом», в результате «когда вижу капусту с мясом, сразу чувствую желание почтительнейше возвратить богу его билет». Понятно, что хочется постебаться и «внеклассовые грибы» так велели, но, воля ваша, этот юмор становится, в конце концов, тошнотворен.

И все же закончить хочется афористичной фразой из «Рецептов…»: «Когда мужчина превращается в письмо, сразу видно, чего он стоит».

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу