Вероника Кунгурцева

Рассказы

Наталия Мещанинова
Рассказы

Другие книги автора

«Мать»-2, или вечная Лора Палмер, пока мир стоит

Читать рассказы Наталии Мещаниновой – как в открытой ране копаться, рана вроде и заштопана словами, но все равно что-то сочится: кровь ли, сукровица ли, идет нагноение, омертвение тканей. История дневниковая, биографическая, но это не заметки из «Дневника писателя», и зазора между «я» литературным и «я» реальным – на первый взгляд, вовсе нет: занозу не просунуть. Шесть рассказов, – а по сути, шесть глав повести, которую можно было бы озаглавить, к примеру, – если не «Река Потудань», то – «Речка Анапка». Или «Плавни» (была такая повесть о гражданской войне на Кубани, – эта книжка о гражданской войне в семье). Очень тяжелое чтение: всё равно, что распарывать материю, зашитую красной ниткой ненависти и «желтой трусости», а учила шить мать, у которой «сомнамбулическое равнодушие» по отношению к тому, что происходит рядом. Может быть, потому еще тяжело (до сердечной аритмии) читать, что и ты жила в таком, примерно, поселке Краснодарского края, и у тебя был отчим (к счастью, не совсем уж урод), но тебе тоже нелегко жилось; и у тебя была «длинная до неба дорога, вдоль неё тополя-пирамиды», и да, «нужно было как-то выживать здесь. Нужно было самой стать плохой компанией»; и мечты о другом городе, а, в конце концов, отъезд в Москву, где «уже ни капли краснодарской крови во мне не останется»; и все эти истории про усыновление цыганят – и в твоем поселке происходили, и шли по совершенно такому же сценарию, как описано в рассказе «Гены»: щемящее узнавание, да.

Одним словом, вроде бы это такой уже беспримесный биографический реализм и чернушное быто-писательство, что хоть святых выноси. Но на деле чем-то из раны наносит сакральным, перехлест случился – и вольно ли, невольно ли – реализм начал попахивать абсурдом, привет вам, Дэвид Линч, загляните к нам на огонек: недаром и мертвая Лора Палмер, загадочно, точно Мона Лиза полу-улыбается с обложки. И да, отмычка постмодернистская – на первых страницах: «В 14 я прочла "Дневник Лоры Палмер" и решила, что если я не начну писать свой собственный, то никто никогда так и не узнает, как я жила и была убита»; «Почти как у Лоры Палмер. (…) Кто-то большой, взрослый и злой мучает меня и хочет убить. (…) Мамин муж, мой второй по счету отчим». Параллели прозрачны: отчим дядя Саша – это и Лиланд и в то же время красный карлик (здесь этот Лиланд именно такой: «Маленький, ниже меня и даже ниже моей матери, которая вообще гном. Катастрофически худой – последствия полиомиелита. Юркий невротик. Воинствующий психопат (…) веселый гневный жалкий опарыш»); вместо лесопилки – лесополоса. Кстати, абсурдным образом у героини не только отчимов несколько, но и отец не один. И как в сказке: она третья сестрица и «Аленький цветочек» упоминается, а чудовище – дядя Саша: «Она думает, мы играемся. Нет, мать, мы не играемся. Это дядя Саша охотится…» И уже взрослой она напишет в поезде убийство – и оно случится, как по писаному: «…сегодня ночью был зверски убит дядя Саша, отверткой в горло». И сновидения, которые преследуют героиню: «Страх войны пришел из сна. (…) Я слышу торжествующую немецкую речь». «Вообще, искать защиты у взрослых было гиблым делом», в 10, точно Коля Красоткин, приходилось «ложиться на шпалы между рельсами и ждать приближающегося поезда». «Хотелось дружить с призраками, или с человеком-невидимкой, или с инопланетянами», или ждать Митхуна Чакроборти, который «со дня на день должен был навестить дядю Сашу», но потом оказалось, что поиск «Митхуна Чакроборти (…) отвратителен». И еще какие-то инфернальные прыгуны с деревьев, живущие по соседству, к которым мать, как ни в чем не бывало, вызывает дочку («Мать кричит из коридора: "Наташа, к тебе пришли! "»). И уж совсем как-то гиперболически жутко описаны убийцы-малолетки: «Семеро подростков зверски изнасиловали и убили пятиклассника в лесополосе. Зашили ему рот, чтобы не кричал, просунули ему колючую проволоку в задний проход и проворачивали её, пока она не вылезла из горла». А мать «не переехала до сих пор, так и живет там, среди убийц и прыгунов с деревьев, которые теперь уже переженились, расплодились и затекли жиром»; «Моя мать знала. Сразу. С моих девяти лет. И пережила. Моя мать очень живучая»; «"Я тебя люблю, мама" – это заклинание, которое не дает мне с заходом солнца стать оборотнем».

По-моему, реализм Мещаниновой состоит из трех составных частей: киношный постмодернизм, сюрреализм и абсурдизм. Может быть, я не права. Всё: зашейте уже эту ножевую рану.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу