Вероника Кунгурцева

Петровы в гриппе и вокруг него

Алексей Сальников
Петровы в гриппе и вокруг него

Другие книги автора

Екатеринбургские боги, ёпт

Екатеринбургские боги, ёпт
Приступала к чтению романа «Петровы в гриппе и вокруг него» (очень плохое название), будучи предубежденной: уж очень, через край, расхвалили. Так не бывает. Да и начинала я уже читать, год назад еще – и бросила после первых 20-ти страниц, решила, что быто-писательство, нет, не по мне. И – зря, как оказалось.

Я страстно люблю разгадывать загадки. В темноте ли, на свету ли – все равно. А это оказался макабрический роман, с упрятанными там и сям стрелками- указателями (или тайниками-подсказками), куда двигаться в этом лабиринте, полном скрытых чудовищ, которые и задают свои смертоносные (для тех, кто не даст ответа или даст ответ не верный) вопросы. Или по-другому: роман похож на буханку черного хлеба с заморским мифологическим изюмом, странно упрятанным в простой, даже простоватый, казалось бы, текст (многоречивый, с подробными приметами ускользающего в прошлое быта). Дальше будут спойлеры – так что, кто не читал «Петровых…», бросьте в топку эту виртуальную рецензию.

У автора «Повелителя мух» Уильяма Голдинга – есть роман «Воришка (в другом переводе "хапуга" Мартин»: человек с потерпевшего крушение корабля из последних сил взбирается на спасительную скалу в океане, борется за свою жизнь на этом островке и вспоминает, вспоминает, а в развязке – ба-бах: скала оказывается Чистилищем, а человек был мертв сразу, с первой страницы. Ну, или на память приходит фильм «Мертвец» Джима Джармуша: россыпь белых бумажных цветов на земле, куда после выстрела обрушивается со второго этажа герой фильма. Вот и у нас появился свой «Мертвец», да какой!.. Потому что, на мой взгляд, здесь происходит нечто подобное. Бывает Небесный Иерусалим, или Небесный, а также подземный Петербург (по версии «Розы мира» Даниила Андреева) – так вот мы путешествуем вместе с героем романа по подземному Екатеринбургу – отражению настоящего. Ну, не реальный это город – он где-то в Чистилище расположен, а то и в самом Аду. И перед нами – после-смертные, трехдневные мытарства Петрова («плохо помнившего ночь позапозавчерашнюю») в этом темном городе накануне нового года: 9 глав, как 9 кругов ада. И каких кругов: концентрических, расходящихся по поверхности, точно от брошенного камня. Ведь изображение дергается, двоится и троится, как в неисправном телевизоре: товарищ маленького Петрова – один в один товарищ Петрова-младшего: «Мелкий блондинистый пацан, похожий на дошкольника» – это о Сергее, школьном друге самого Петрова, а вот о друге Петрова-младшего: «У сына нет друзей (…) кроме одного беленького коротышки, похожего на шестилетку»; жена Петрова и мать – настолько похожи, что не отличишь («но увидев её совершенно бешеные глаза, чья злость только подчеркивалась тушью, передумал», – это про мать); или все эти многочисленные чьи-то отчимы, копирующие самих себя. Понятно, что Петров в гриппе, но бред уж слишком какой-то не гриппозный, а такой… посмертный какой-то бред, с видениями.

Итак, что на поверхности: 28-летний гриппующий автослесарь Петров, герой нашего времени, едет домой на всевозможных видах транспорта: то на троллейбусе («внутреннее убранство которого (…) стало напоминать морозильную камеру»), то в катафалке, куда его зазвал друг Игорь (с заездом в гости к Виктору Михайловичу, пьянице-философу, где происходит знаменательный разговор о богах, мол, христиане веруют, как язычники «в Отца, Сына и Святого Духа – то есть, в Юпитера, Геркулеса и Меркурия в одном лице»), то на автобусе («даже в катафалке с трупом, было более комфортно, чем в таком автобусе»), и не ночует дома; жена Петрова, – библиотекарь и, кажется, настоящая маньячка, которая подстерегает мужчин в парке и режет кухонным ножом, когда на неё находит, – тоже гриппует, так же, как их сын. Петров вспоминает, как он в четыре года ходил на елку, и его поразила ледяная рука Снегурочки, а потом ведет на елку в ТЮЗ восьмилетнего сына, Петрова-младшего, который перед этим тоже грипповал, но за ночь температура упала. А потом как бы глазами Снегурочки Марины мы видим то происшествие на елке, когда она в елочном кругу взяла маленького Петрова за руку, и ей показалось, что «вместо руки ребенка ей подсунули сковородку». Всё.

Не буду долго разглагольствовать о якобы убийстве Петровым друга- литератора Сергея, доказано уже кем-то из рецензентов, что Сергей – имя самого Петрова (которое надо разгадывать по обмолвкам): «Самому Петрову понравился мальчик в серебристом костюме космонавта и серебристом шлеме – на нем были три красные первые буквы имени Петрова и одна Петрову неизвестная» (СССР); Сергей «начал писать роман про сантехника, занимающегося живописью» (Петров представился не автослесарем, а сантехником философу Виктору Михайловичу), и в романе у него «была масса подспудных смыслов и аллюзий», – как и в том, что перед нами, да, а еще Петров в свободное время рисует комиксы, то есть, это сюжетное ответвление – нечто вроде признания: «Я, убивший в себе человека…» и одновременно как бы авторское клеймо или камео художника на созданной картине.

Теперь попробую доказать потусторонность города и всего, что происходит в романе.

Все вокруг Петрова (включая жену, сына и случайных попутчиков), сошли с ума, это ясно с первой строки: «Стоило только Петрову поехать на троллейбусе, и почти сразу же возникали безумцы и начинали приставать к Петрову». Но если все жители Екатеринбурга поголовно, – включая Петрова, который «лунатит» («наверное, пары бензина так действуют на психику», и есть вероятность, что это произошло с ним еще в детстве, после прививки против энцефалита), – сошли с ума, то это же от того, что здесь, в подземном мире, куда и Алиса провалилась и встретила сбрендившего мартовского зайца и прочих, – так положено, так принято. Кстати сказать, всяких зверей, вернее, детей в костюмах зверей (ежей, лис, волков, медведей) – мы тут тоже повстречаем, и о зайце речь пойдет. Про зверей еще много интересного: «От иллюстрации настолько веяло пустотой и неизвестностью, что зверю внутри Петрова хотелось завыть»; о сыне жена Петрова думает, что «сын её вовсе не один из людей, а просто химера, составленная из кишечника, донельзя усложненного эволюцией, который жил своей жизнью, и спинного мозга…».

Жену с татарским именем Нурлыниса Петрову «чуть ли не из самого Тартара» достал его таинственный друг Артюхин Игорь Дмитриевич (Аид). Из-за своей огненной сущности жене Петрова казалось, что «и существа, которые её окружали, которых она считала людьми, были из огня», от вида крови она приходила в неистовство: «Ох, Морушка», – почему-то подумала она с восторгом», – представляя, как будет караулить в парке очередную жертву. То есть, это такая саламандра, баба Яга, проводница в мир мертвых, вот сказано о ней прямо: «И была одновременно черной и белой, как смерть»; Петрова может запросто оттяпать сыну палец ножом (палец или рука – выкуп, чтобы уйти в мир живых), или порезать мужа: «Петрова испугалась за мужа, когда случайно порезала ему руку, и поэтому решила с ним развестись и жить отдельно, когда на неё накатывало, и жить вместе, когда её отпускало».

В романе слишком много атрибутов смерти, чтобы их не заметить: понятно, когда такие явные, как гроб и катафалк, в котором ездят друзья, сами бросаются в глаза, но есть и не совсем заметные, аккуратно расставленные и разложенные там и сям, среди прочих случайных вроде бы вещей: лопаты в прихожей у философа («возле стены стояли, прислоненные к двери, несколько совковых лопат», а «еще был электросчетчик на стене, гудевший как электрический стул во время казни»); сосед по даче заглянул «спросить, нельзя ли взять лопату на время, раз уж Петров вроде бы все вскопал», ямы на даче Петров копает, как оглашенный (притом дача бабушки очень напоминает кладбище); а работает он в яме, под машинами, которые ремонтирует. Ну, и вот навскидку еще цитаты, где фразы, – «по сути дела слово – это как квант света», – кое-что проясняют: «По основной своей специальности художник был плотник, сколачивал гробы», «в форменном магазинном фартуке цвета запекшейся крови», «на каждом углу висели маленькие хвойные веночки, как будто память о многочисленных усопших гномиках», «– Ты что в морге пил и там же спал?», «– Ихор, Ихор, – кричала бабушка еще более отчаянно» (ихор – еще и прозрачная кровь богов, не только имя Игорь), «кроме запаха бензина, от него исходил запах, похожий на запах формалина, и еще какой-то непонятной отдушки», «сам был холоден, как эскимо», садовый участок «представлял из себя чистый античный ад», «нужно бы вернуться в яму, раз все дела уже сделаны».

Игорь – Аид, возникает на страницах романа в самые неожиданные моменты, когда о нем уж и думать забыли: то он оказывается соседом по даче бабушки, то вдруг среди взрослых ожидателей, вышедших покурить на ступеньки ТЮЗА, Петров встречает его великаншу жену, в черно-белой шубе и шапке («здоровенная такая тетя, на две головы выше Петрова и в два раза шире него»), и тут же в сигналящей машине видит Игоря, духа покровителя Свердловска, – как тот сам о себе говорит, – который ходит в неизменном черном похоронном костюме и похож на «уроженца северных предгорий Кавказа, или какого-то грека», а живет в доме «с квадратным окошком, открывающимся на тоскливое поле, полное покосившихся камней», а «еще он утверждал, что Петров когда-то спас его сына одним своим прикосновением, как Иисус»…

Но если проделать обратную операцию: от Юпитера, Геркулеса и Меркурия, ну, или Зевса, Геракла и Гермеса – к Отцу, Сыну и Святому Духу, и, следовательно, от Аида – к Люциферу, то что мы увидим… Оказывается, Снегурочка Марина из Невьянска (Мария из Назарета), благодаря тому, что горячая, как сковородка, ладошка заболевающего гриппом четырехлетнего Петрова коснулась её руки, передумала делать аборт – и теперь где-то живет их общий с Игорем, – он же Аид, он же Люцифер, – сын. А кто родится от земной женщины и Люцифера, понятно: Антихрист. (Привет «Ребенку Розмари»!). Ну, а в основании сего события лежит простой автослесарь Петров (Каменев), этакая повивальная бабка для Антихриста, или же лжепророк.

И вот, вроде бы, чувствуя благодарность к Петрову («И сын мой жив. (…) Не отмахивайся от меня, Иван-Царевич, я тебе еще пригожусь»), Игорь-Аид- Люцифер вначале и достает ему жену из Тартара, а после воскрешает – потому что пустой гроб и воскрешение мертвого («сначала пропало тело покойного, а потом сам покойный вернулся домой в добром здравии») можно прочесть именно так: как воскрешение самого Петрова, потому что он и есть мертвец. Однако, думаю, что Игорь-Люцифер, как Отец Лжи, все-таки отправил Петрова, куда следует, а именно: в подземный Екатеринбург, где, как уже было сказано, всё и происходит.

Но, разумеется, можно расшифровать текст, как видения угасающего разума Петрова, ведь «фальшивые воспоминания так и лезли в голову», а «сознание включалось какими-то крупными сегментами, будто собирало простейший пазл из девяти кусочков».
Не лейте слезы, Нил Гейман!

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу