Аглая Курносенко

Чеснок

Даниэль Орлов
Чеснок

Другие книги автора

Даниэль Орлов. "Чеснок"

Я должна поблагодарить автора.
В волнах кемеровской трагедии я ныряла в это пространство и отсиживалась в нём, как на дне. Там спокойно, как в провинциальном детстве. Это роман про работу геологов на русском Севере в 90-е годы и позже, в некоторых новеллах уже и наши дни.
Автора сравнивают с Шукшиным и Довлатовым, мне местами напомнило Платонова, потому что автор большое внимание уделяет языку, мелодике фразы. Но Довлатов однозначно довлеет: основной материал – это быт, через наблюдение героев в течение десятилетий автор рисует их портреты. Героем здесь выступает и время – в каждой новелле свой главный персонаж, и некоторые возникают снова и снова в разных обстоятельствах, так мы видим, что однокурсники- геологи по-разному «вписались в рынок» после Перестройки, когда работы на Севере заглохли, исчезли деньги в этой отрасли. Илья пристроился корректором в спортивную газету и копит на операцию, а Борода становится директором по девелопменту в строительстве, покупает квартиру в Москве и нравится молодым девушкам. Разумеется, этот же Борода не бросает своих однокурсников, а мелькает тут и там – к одному впишется в Крым в отпуск, другому выкроит хорошую компенсацию при увольнении. Большинство героев явно воспринимают Перестройку без энтузиазма, вся их жизнь и профессия, а именно добыча полезных ископаемых на Севере становится никому не нужной. Начавшаяся романтично:

«Если ты, — думал Илюха, — никогда не ел горный чеснок, выросший на склоне, где только что стаял снежник, никогда не вслушивался в небо в ожидании борта, как ждут самого Бога, не вздрагивал ночью от крика совы или от того, что лемминги уронили мешок с горохом под навесом столовой, то тебя очень просто обмануть, ведь ты не отразился в зеркале жизни. Но и дикий чеснок — не амулет». Эта жизнь затухает вместе со взрослением, и общая нота, безусловно, грустная. «Что-то сломавшееся далеко от этих мест, некая ржавая, но тяжелая и важная часть несущейся на огромной скорости страны, уже билась, болталась внутри ее стального сердца. И от того биения расходились вдоль металла железнодорожных путей, вдоль проволоки телеграфных линий и линий электропередачи трещины. Лопались и путались пути, тысячи составов пропадали из графика навсегда, теряя грузы и пассажиров, оставляя вагоны и платформы в безымянных тупиках, где обездвиженные, лишенные временного приюта конечных станций, они заржавеют и порастут пробившимся сквозь насыпи молодым лесом”.

Слишком старомодно – что максимально удивительно. Местами напоминает моего отца Владимира Курносенко, который писал производственные повести о хирургии в 80-х, хотя Даниэль Орлов годится мне в старшие братья. Что это за мир с архаичными словами типа «укантропупили», Джо Дассеном и Раймондом Паулсом на саундтреке? Нет, справедливости ради – в конце там неожиданно появляется и Массив Аттак, но смотрится дико, торчит гвоздем из будущего. Соль в жестянке, сумки Олимпиада-80, четвертные до зарплаты, женщины в халатах… Выглядит как глухое ретро. Попытки гламурной реальности проникнуть в это пространство жёстко пресекаются автором:

«Борода смотрел на перевернутую фотографию красивой Натали Портман на развороте журнала и представлял, как она голая стоит у него на кухне, прямо на кафельном полу и варит ему кофе в турке, то и дело почесывая комариные укусы на лодыжках».

Звёзды немедленно ферментируются фантазией под унылый лук фильма «Географ глобус пропил» комариными укусами на лодыжках! Женщины честно говоря в романе отсутствуют как персонажи, а существуют где-то на периферии лирическими воспоминаниями о сексе в палатке и армейских отгулах – этих Олек, Дашек, Ларисок и Людок достаточно, к ним чувствуется нежное здоровое отношение, но они принципиально не отличаются друг от друга, и даже фигурой все похожи (автору нравятся худенькие).
Я прелести советского ретро не понимаю. Впрочем, по сравнению с Даниэлем Орловым я легкомысленный столичный хипстер без нормальной профессии в руках, поэтому мне по стилю конечно ближе Кристиан Крахт с анализом дизайна шрифтов и «Бойцовский клуб» с его «Working job swe hate sowe can buy shit we dont need”.

В тягучем ритме и добротном описании течения жизни героев «Чеснока» читатель вязнет как муха в янтаре. С другой стороны – успокаивает, и поскольку написано хорошо, затягивает, как медитация. Эта проза наследует традиции писателей-почвенников, и как почвенничество маркировано некоторыми косвенными признаками, помимо идейных. Обязательные берёзки (здесь северные, карликовые) и плотоядные описания еды и алкоголя. «В Крым, как в юность, надо идти пешком, по пыли и босыми ногами, а потом сидеть на придорожном камне, словно Христос на картине Крамского. А если не пешком, то хотя бы ехать двое суток в душном купе плацкартного вагона, чтобы шумело и пахло. Чтобы в Воронеже у торговки взять горячей картошки с укропом, в Харькове стаканчик харьковского мороженого и теплого пива «Оболонь». И уже на подъезде к Темрюку сторговать за пятьсот рублей поллитровую банку обманной икры не то у цыганок, не то у гречанок, не то просто у безымянных сирен, вдруг заполонивших собой вагон, чтобы, как и две тысячи лет назад, в шуршании юбок спрятать скрип рессор боевых колесниц кочевников и звон перевязи их мечей».

Пирожки с брусникой, портвейн, жирный малосольный хариус, пропитанные маслом горячие пышки, бутерброды с сервилатом – вся эта нехитрая кухня СССР занимает заметное место в жизни героев, как точка уюта, покоя и радости. Диалоги и наблюдения за людьми хороши, есть интересные мысли, жаль, что автор уделяет диалогам не так много внимания. Основные конфликты не носят большого масштаба, Андрей Краснов мучается совестью за то, что по несчастному случаю сбил на машине девочку (да за рулём-то и не сам он был), Борода продался системе и не очень-то рад этому; в основном геологи немеркантильны: находят алмаз и топят – не зная, как отчитаться.

«Подлость — это вообще не из нашего мира, из вашего. У нас глупость да лень, лень да страсть, страсть да стыдоба. А подлость... Нет, если он шел однажды на маршрут по склону, по тому месту, где только-только стаял снежник, и останавливался покурить, и замечал тонкие стебли дикого чеснока, то у него, у меня, у всех нас есть за что зацепиться в жизни. За вот эти стебли и цепляемся».

В финальных новеллах романа вдруг возникают крутые повороты характеров – Митрич, он же жадный таксист Витька вдруг спасает жизнь девушкам, погибнув сам. Этого от него никак нельзя было ожидать. Спасение жизни детям вообще идёт рефреном сквозь роман, портреты героев нанизываются на эту леску. Возникает очень интересный ход с ретроспективой героя Бороды – уже познакомившись с ним и пройдя весь его карьерный путь от милого принципиального юноши, бросившего аспирантуру и уехавшего в тундру до циничного служителя капиталистического культа –

«— Работа? — зло оборвал Борода. — Ты говоришь так про место, куда обречен ходить. Ты сопишь, хромаешь, ползешь по лестнице добывать хлеб насущный в поте лица своего. Но ты идешь не просто работать, ты идешь приносить пользу. Так тебя научили, так тебе заповедовали родители, а им их родители. И они были хорошими людьми, наивными и светлыми, такими, какими были все мы. Но тебя тоже обманули. Это уже не работа. Нечто, что зовется «офис», — Борода произнес это короткое слово еще раз, но раздельно по буквам, словно смачивая ядовитой слюной каждый звук.— И это то место, где тебе станут врать про командный дух, про то, что цель всего этого — построить рай на земле. Но это место, где добродетелью назначено стяжательство, а грехом человеколюбие и сострадание. И за то, что ты каждый день служишь черную мессу, тебе выдают немного денег. Ровно столько, чтобы ты не сдох от голода и не перестал покупать».

- в финале мы вдруг возвращаемся к Бороде молодому, уже забытому, и смотрим на него другими глазами. Также вдруг возникает новелла о пожилой женщине из мирного населения Донбасса, в актуальное время («Анна») – острая тема. Реалистическую плотность романа иногда хочется разбавить, переключиться на символический, интуитивный язык. Например, чудесный момент, где герой идёт к роддому и вдруг видит по ту сторону окна незнакомую девочку на кровати, которая машет ему рукой. Это ничего не придаёт сюжету, но как поэтическая зарисовка, образ, добавляет впечатлений.

В мельтешении второстепенных персонажей-геологов (Коробкины, Дейнеги, Михи, Кеши, Иваны и Теребянки) чувствуется поверхностность, хотелось бы уйти в глубину, и рассмотреть персонажей подробнее, с их разнообразной психикой, пусть их будет и меньше. Здесь все герои, в целом, похожи, хотя может быть это задумка романа? Такой определённый вид мужика в разных его изводах. Собирательный этот герой не показался мне наивным чудиком, как следовало из других рецензий – я увидела человека простого, который не мнит себя героем, и возможно чересчур переполнен чувством вины и ответственности, однако он в то же время не маленький человек в гриппе, а надёжный мужчина, который возделывает свою небольшую делянку, но пока он её возделывает, на этой скромной делянке не будет проблем и катастроф, там будет спокойно женщине и детям, и в конце концов будет польза Родине.

У старомодности и советской целомудренности есть и плюсы – тут нет разнообразных «ужасов», а люди не сволочи. Тут есть правда, тут есть труд литературный, и самое главное – в этом пространстве можно жить, здесь есть любовь к людям. Деревенских детей, которых увозят на машине немцы (сцена из родительских воспоминаний) тут спасает яма на дороге! Подоспевают матери, и пока они бегут с детьми в лес, их чудом не замечают и оставляют в живых. Не зря у нас плохие дороги, говорит нам автор! Всё не зря. Символический финал с колоколом, в который два товарища бьют камнями, чтобы извлечь звук на крестный ход. Здесь вспоминается первое причастие князя Владимира и его бабка Хельга, мы приходим к Крещению.
Идейно и социально автор мне понятен. СССР предстаёт романтически:

«Это работа для небесной партии: картировать, выставлять вешки и вкапывать столбы, которые ангелы, назначенные летать над Севером, видят в вечности как демаркационную линию огромного угрюмого племени, живущего в расчерченных по линейке северных городах и поселках. И жизнь тех поселков началась от палатки топографов на границе рудника и закончится с последним безымянным бичом, садящимся в общий вагон проходящего дизеля ветки Лабытнанги — Сейда. Но у того бича в кармане ватника с эмблемой-поплавком «МИНГЕО СССР» на рукаве уже будет лежать сложенная в восемь раз миллиметровка с аномалиями человеческого упорства и духа мест, где напряженность поля заставляла стрелки тяжелых геологических компасов крутиться, словно бы полюс рухнул всеми своими девяноста градусами северной широты на остова палаточных лагерей отрядов, ушедших вослед небесной партии, на сплав, по холодной, колючей волне, от верховий Кожыма и аж до тяжелых вод Печоры”.

Маркетинг, глобализация и прочий Адам Смит предстают несимпатично:

«Эти бесы ездили в мягких вагонах, плавали на пароходах, в каютах верхних палуб. Теперь летают над землей в бизнес-классе и так же, как и раньше, скупают души задешево. Они покупают время и здоровье, мечты и воспоминания, покой и счастье каждого и близких его. И вот уже шантажируют беднягу счастьем близких, передавая из рук на руки от одного упыря другому, пока не выпьют всю его кровь и не отпустят на даче под Вырицей, в садоводческом товариществе «Энергетик», или «Флора», или даже «Недра». Название не важно, это только символ того, чего более нет, как нет тут больше жизни по совести и ради общего счастья».

Мир преподавателей геологических ВУЗов и собственно самих геологов это мир людей добросовестных, интеллигентных, много читающих (под рукой у них всегда найдётся томик Куприна):

«В минералогическом музее, окна которого выходят на Неву, на Исаакий, на шпиль Адмиралтейства, во все времена, по традиции, заведенной не то Докучаевым, не то самим Вернадским, по пятницам принято тематически выпивать. Не всерьез таясь от деканатских, здесь разводили еще в менделеевских мензурках спирт гидрашку, получаемую раз в месяц на хозяйственные нужды, и поднимали тосты за науку. Всякий раз за нечто конкретное. Например, «за теорию геосинклиналей» или «за изоморфизм», а то и вовсе «за редукцию Буге».

Есть нежность к детям, радость жизни:

«— Лужица! Еще лужица, — так кричали они вдвоем с черноглазой Катей Шмелевой, младше Ивана на два года. Кричали и шлепали ногами, обутыми в цветные резиновые сапожки, по не успевшим высохнуть после вечернего дождя маленьким зеркальцам, смеющимся отражениям фонарей.
— А ты, Ванечка, спроси Катю, почему у нее такие темные глаза.
— Почему?
— Потому что Катя не закрывает глазки, когда ей моют голову, потому у нее они такие карие.
Так же Иван говорил своей дочке, свято веря в эту формулу:
— Если не будешь закрывать глазки, они у тебя станут не голубые, а карие».
В мире «Чеснока» добро и зло, отношения мужчины и женщины находятся в консервативных координатах, и это здорово. Постмодерн надоел. Но эстетическое пространство мне совершенно непонятно. Как темы частного быта бедных немолодых людей могут в принципе интересовать читателя? Я живу в совершенно другом пространстве, где хороший материал это экстремальный опыт, а если его нет, требуется зверское обаяние рассказчика и необычный взгляд на жизнь. Конечно, профессия геологов сама по себе экзотична, но настолько узконаправлена, что обычному человеку, далёкому от керна и профилЕй, интереснее было бы читать про некоторые универсальные проблемы, где будни геологов - фон для драмы.

Большинству хороших писателей, наблюдательных и владеющих классическим русским языком (что само по себе культурная функция), не хватает понимания: интересно писать это очень важно! Даром увлекательного рассказа поголовно владеют сценаристы, хотя некоторые из них обделены литературным талантом. Я к тому, что это умение на самом деле не такое уж сложное, его под силу освоить любому умному человеку, прочитавшему учебник Александра Митты «Кино между адом и раем». Я думаю, что писатели часто не придают увлекательности значения, совершенно напрасно. Читателя надо щадить, любить и он оценит.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу